Наш вождь Степан сидел в тюрьме, и тот из наших ребят, кто заступил на место Степана, теперь распоряжался нами.
А я распоряжался — нами: Красным Зубром, Пауком, Кузей и Белым.
И собой еще распоряжался.
Самое главное в жизни — это, оказывается, распоряжаться не другими, а собой. Потому что собой распоряжаться труднее всего. В общем-то, почти невозможно. Но у меня получалось.
Мы приготовили кучу листовок. Распечатали их на принтере в городской типографии; моя девчонка помогла, договорилась. Красивые получились, цветные. С рисунками. Там было написано:
“Как вести себя во время кризиса”.
“Как вести себя при аресте”.
“Как отстаивать свои права”.
“Как грамотно проводить митинги”.
“Как организовать профсоюз”.
И еще многое другое.
Это были вполне профессиональные листовки, я был очень рад. Текст мы составили сами. А картинки скопировали из старых учебников по гражданской обороне, немного приспособив их к нынешнему дню. Очень славно получилось.
Да, время. Время повторяется! Оказывается, ничего не изменилось. Государство так же подавляет тех, кто в нем живет; а жители так же объединяются, чтобы бороться со злобным государством.
И фишка в чем?
Фишка в том, что мы и они — один народ. Одни и те же, вроде бы, люди. Русские. Ну, пусть там татары, мордва, чудь белоглазая любая, это все равно, в России же живем, значит — русские.
И мы русские, и они русские. И родина наша — Россия.
И вот одна родина гнобит и истязает другую родину, и кровь из нее сосет.
Так какая же родина и кому — Родина?
Вопрос вопросов.
И мы, мы, вроде бы, знали ответ.
Или — только делали вид, что знали?..
Я вот тут Паука спросил:
— Эй, чувак, вот скажи мне. Ты знаешь, что делать, когда власть захватим?
— Если власть захватим, — грустно поправил он меня.
— Если! — каркнул я, как злой попугай.
Паук долго, близоруко щурясь, глядел на меня.
Я знал, что он ответил. Почувствовал.
— Не знаю… — еще мрачнее выдавил он.
— А кто должен знать?
Я хотел это крикнуть зло, а вышел шепот, будто нас подслушивал кто.
— Командиры. Они умные.
— А мы что, выходит, недотыкомки?
Паук все свел на шутку:
— Рожами не вышли, — осклабился и заржал, жеребец…
И вот сидел я дома, а матери не было. Степан в тюрьме, листовки Кузя забрал — расклеивать, а я только что из типографии притащил целый ящик газеты нашей. Девчонка моя молодчина. Тонкая, а гибкая! Все чувствует, что делать надо. Мы верстальщице заплатили. С миру по нитке. В шапку собрали. Я у матери стрельнул. У верстальщицы детки малые, моя узнала: двое. Ей кормить их надо, понятно.
Печально что? Опять деньги. То есть, если б нам надо было тиснуть за деньги порнуху какую — она бы и ее тиснула, не моргнула. Деньги заплачены, станок работает. Станки ваши, деньги наши!.. Рынок. Опять рынок.
Революция, ты-то хоть одна — не рынок!
“А может, тоже рынок?” — подумал я и скорей отогнал от себя эту вшивую, паршивую мысль. Мы-то — живые! Мы-то — не рынок!
А того, кого я избил и ограбил, того мэрского племянничка, заморское отродье, я бы избил и ограбил еще раз. Хорошо мы его выследили. Профессионально.
Я отомстил. Сначала его молодчики, гады, мне нос сломали и почки отбили. Потом — я ему. Мы тоже хорошо деремся. Бьемся только так. Зубр вообще, если задвинет — может на тот свет отправить запросто. Как делать нечего.
Мэрское отродье, а вот не находят меня пока. Не приходят за мной менты. Не волокут меня в суд. Что бы это значило? Может, он подох, чесночина, в больничке? Туда ему и дорога. Это мы должны жить. А они — жиряги, кастраты, скоты! — умирать.
Сидел я дома, в темноте. Старики дрыхли. Снег бился в черное окно. И такая тоска меня взяла. Прямо сердце взяла в кулак и стала выжимать, выкручивать. Хоть вой.
Ну что, я выть буду? Спасаться как-то надо.
Я сел на корточки, пошарил на полке слепыми пальцами, вытащил наудачу кассету и сунул в старый, еще папки покойного, магнитофон.
Кассета называлась “Черный дождь. Чай в старых квартирах”.
Музыка не полилась. Музыка застучала. Она застучала в ребра, в глотку. Гитары рвали воздух аккордами. Мне казалось, и ноги стучали, выстукивали такт черные пыльные берцы.
Выстрел в упор,
Песня за всех
Спета.
Снова жара.
Жизнь как игра.
Лето.
Грязь на ботинках.
В чьих-то глазах —
Пламя.
Чуткие сны.
Символ войны —
Знамя.
Музыка вошла мне под ребра, покрутилась вокруг сердца и с корнями, с кровью стала отдирать от него костлявую руку моей тоски. А она не отпускала! Она впилась, почище девчонки в постели! Руками, губами…
Я слушал музыку и повторял слова губами. Беззвучно. Будто музыку целовал.
Нету войны, а я не солдат.
Волю в кулак — для шага вперед.
Нету войны,
Но я чувствую взгляд
И я вижу глаза…
Дыханье перехватило на этом такте.
…тех, кто умрет,
Тех, кто умрет.
“Это моя песня!” — все закричало внутри меня.
А снаружи — я только тихо, радостно улыбнулся и, опять же слепой рукой, нашарил рядом, на кровати, сигареты.
Взгляд в потолок.
Щелкнул курок.
Выстрел.
Серые дни.
Чувство вины.
Мысли.
В окнах рассвет.
Дым сигарет
Тает.
Кто-то один,
Кто-то один
Знает.
Нету войны,
А я не солдат!
Волю в кулак —
Для шага вперед…
Я сжал кулак. Горящая сигарета полетела из судорожно сжатого рта на пол. Дым серыми руками обнимал меня. Целовал. Дым обнимал меня. Жизнь любила меня. И я так любил жизнь… Как в последний раз.
Встань и шагни. Встань и шагни вперед!
Я встал с кровати и шагнул вперед.
Песня стала мной, я стал картинкой этой песни. Нелепой картинкой. С разлохмаченной страницы! Из старого учебника по гражданской обороне. Там, где люди в противогазах, похожие на слонов, от выстрелов и взрывов в подвале прячутся!
Я был ее листовкой. Ее живым плакатом. Ее тайно напечатанной газетой. Ее подпольным клипом. Ее первым и последним слушателем. Ее нотами. Ее гитарами. Ее простудной хрипотой. Ее стучащими по полу зала пыльными берцами. Ее черными микрофонами.
Пока она звучала — я был ею. Сейчас она закончится — и я умру. Я умру, слышите?! Вы глухие! Сейчас! Сейчас…
Нету войны,
Но я чувствую взгляд
И я вижу глаза
Тех, кто умрет...
Это я, я умру. Я! Вы слышите: я!.. Я один, один…
…тех, кто умрет*.
Песня закончилась. Вечер закончился. Жизнь закончилась. Сегодня, здесь и сейчас.
Началась ночь и новая жизнь. Я встал на колени перед черным окном и заплакал. Перебитый нос болел. В стекло лупила, наяривала метель. Белая метель. А может, черная?
На постели скомкалась черная простыня. Черные морозные узоры закрывали крестами стекла. С потолка свисала дохлая черная лампа.
Я придвинул черное лицо к окну. Из окна лился черный свет. Я плакал черными слезами, ни о чем золотом не думая. Я был весь черный изнутри, и я плакал о том, что никогда, никогда золотой свет во мне не родится, не вспыхнет.
Нет! Вспыхнет!
Когда я умру.
Когда я умру — тогда он родится во мне.
Елена Крюкова