Я совсем не думал, что за нами будет погоня.
У нас был митинг на площади Минина, и он почти провалился; и Степан разозлился капитально; и так быстро темнело зимой, и надо было быстро удирать, у нас было это все отработано, и Степан не боялся нисколько, это был такой мирный, вялый митинг, ну, мы помахали плакатами, как прощальными платками, покричали чуть-чуть, а рядом с нами что-то свое кричали коммунисты, а рядом еще и зеленые, так что это была дерьмовая сборная солянка. Степан был недоволен. Он двинул меня кулаком в бок:
— Давай, бери Белого и еще кого сможешь, двигай в мою машину. Я туда пошел. Один. Вы тоже по одному. Всё в порядке.
— Всё лажа, — сказал я.
— Пораженье от победы ты сам не должен отличать, — тихо, зло сказал Степан.
— Это что, стихи? — я уже смеялся.
— Дурачила. Я пошел.
Он исчез в метели. Я оглянулся. На площади уже почти никого не было. Сиротливо торчали голые кусты вокруг старого погибшего фонтана. Бронзовый Минин глупо простирал кривую руку к небесам. Минин куда-то кого-то призывал. А его никто не слышал.
Я знал, где припарковался Степан.
Рожа Белого моталась поблизости белым носовым платком в метели. Он стоял с непокрытой головой. Ему в открытый рот залетали птицы снега. Он был похож на чучело на зимнем огороде. Я подмигнул ему, и он, издали, близорукий, а увидел. Пошел за мной. Понятливый.
А больше я никого на площади не увидел. Ни Кузю. Ни Паука. Ни Зубра. Они все делись куда-то. Ну, профессионалы. Испарились.
Я подошел, отпечатывая черные следы в свежем снегу, к машине Степана. Я спиной знал: за мной идет Белый.
— Все класс, — сказал я, захлопывая дверцу, усаживаясь поудобнее. — Белый сейчас. Он идет.
— И-дет, — сказал Степан раздумчиво. — И-дь-е-от. Идиот, в общем. Князь Мышкин.
— Кто такой князь Мышкин? — спросил я, и мне стыдно стало.
— Садись, два, — сказал Степан, кладя руки на руль, не глядя на меня. — Мать тебя чему учила? А в школе?
— Я школу бросил, — сказал я.
— Где Белый? — сердито бросил Степан.
— Я вот он, — сказал Белый, открывая дверцу.
Мы поехали. Белый вечер обступил нас, ложился под колеса Степановой старой машины. Все было спокойно. На душе было грязно и плохо. Степан за рулем сердился, но молчал. Мы ехали.
— Белый, тебя где выбросить? — сказал Степан, смотря прямо в лобовуху, на белую, как мрамор, дорогу.
— На Ковалихе, — искусственно-весело улыбнулся Белый.
Белый выпрыгнул на трамвайной остановке, и Степан стронул машину осторожно, потом погнал все сильнее, но не так чтобы очень.
И тут я — я первый — в зеркало заметил их. Машину ментовскую. Погоню.
— Степан, — сказал я как можно спокойней. — У нас на хвосте…
— Оторвемся, — так же спокойно выцедил Степан. Он уже тоже увидел их в зеркало. И быстрее погнал.
— Ты как хочешь? — спросил я его.
Я был еще спокоен, как снеговик с морковным носом.
— Смотри, — сказал Степан. — Смотри и учись. На права-то сдал?
— На какие шиши? — спросил я. — Шишей-то нету.
— Шиши надо заколачивать, лентяй, — тихо и злобно, переключая скорость, сказал Степан. — А ты на материнской шее сидишь. Если бы ты был моим сыном, я бы тебя…
— Что бы?
— Я бы тебя излупил, мокрого места не оставил. И ты сразу бы зашевелился, лоботряс.
Злоба, такая злоба звучала в его голосе.
Они не отрывались. Они не стряхивались. И мы наддали. И они — наддали.
Степан чуть не врезался в зад маленького старенького “москвичонка”. Выругался сквозь зубы. Он злился все больше, я это видел. Вечерние дороги не такие загруженные, конечно, как днем. Пробок уже не было. Но трудно, все труднее было лавировать на скорости между машинами.
Мы уже откровенно гнали. Они гнали за нами. Не отставали. В боковых стеклах мелькали деревья, дома, окна, прохожие, светофоры, собаки, дети, киоски. Впереди горел красный глаз светофора. Степан рванул на красный. Машины дико загудели. Мы чуть не врезались в автобус, черт! Степан включил сирену, будто он был “скорая помощь”.
— Ремень накинь, мудило, — швырнул он мне зло.
— Это мы такие преступники? Это мы им так нужны? — спросил я.
— Это они на принцип идут, — Степан вцеплялся в руль белыми пальцами.
— На принцип — изловить и в каталажку?
— На принцип — догнать во что бы то ни стало. И избить. Может быть, до смерти. За то, что мы быстрее их ехали.
Голос Степана был рваный, дикий и злой, как рваная волчья шкура.
Как мы вывернулись из-под чужих колес? Я не помню. Все мелькало перед глазами. Все дико, страшно и весело мелькало, катилось куда-то. И мы рвали, резко рвали — на красный, теперь уже все время на красный. И они — менты поганые — не отставали! Они тоже включили сирену.
Мы мчались по городу, и мы, и они, с включенными сиренами. Вопили мы! И они орали сиреной нам сзади: все, хана вам! Хана!
А Степан цедил сквозь зубы, вцепившись в руль, бешено выкручивая его на поворотах:
— Врешь, не хана. Врешь! Не хана! Оторвемся! Оторвем...
Я понял, мы летели передом прямо во встречный “КамАЗ”. Я уже воочию видел, как я лечу, вылетаю через разбитую в мелкую слюду лобовуху. И как Степан становится плоской, страшной, кровавой лепешкой. Я все это увидел в один миг. И зажмурился.
Мы пролетели в миллиметрах от “КамАЗа”. Раздался громкий адский шорох. Треск, как взрыв. Как будто вспыхнуло! Это в аду, мимо которого мы просвистели, кровавым ножом разрезали металл.
— Ободрались, — выдохнул Степан. — Проскочили!
Он покосился на меня.
Я вжался в кресло.
— Обосрался? — весело выкрикнул Степан. Руль крутил.
Я оглянулся. Они мчались сзади!
— В плохих фильмецах в это время менты долго, долго стреляют в героев, — выцедил Степан.
— А в хороших?
— А в хороших героев уже убивают. Наповал.
— И фильм кончается?
— Да. Кончается. Держись! — дико, коротко проорал Степан мне в ухо. И резко выкрутил руль налево, налево, еще налево.
Я зажмурил глаза. Крепко-крепко. И так, со склеенными глазами, сидел, в кресло вцепился. Я ждал. Я ждал, что они и правда выстрелят.
Почему они не стреляют? Почему? Почему?..
— Всё, — сказал Степан.
Я расклеил глаза. Машина мчалась по улицам окраин.
— Мы оторвались. Я же говорил, — сказал Степан.
У него уже был не злой голос. Довольный голос у него был.
— Мы показали им хрен, — весело сказал Степан.
Он отнял правую руку от руля и показал мне средний палец.
Я поглядел на него. У него все лицо было залито потом. Он ловил свой пот губами. Я сунул руку в карман “косухи”, вынул носовой платок и бессознательно вытер лицо Степана.
— Мамка платок сунула? Мамкой твоей пахнет, — сказал Степан.
— Ты ее любовник? — спросил я.
— А что, побьешь? — спросил Степан.
— Нет, ничего. Любитесь на здоровье, — мрачно сказал я.
— Спасибо, что разрешил, — так же весело сказал Степан.
Светофоров было на шоссе уже мало.
Все меньше.
Начинался черный лес.
Я представил, как мать обнимает Степана, и мне и правда захотелось ударить его.
Но я не сделал этого. Вместо этого я сказал:
— Мы все-таки оторвались. Ты ас.
— А.С. Пушкин, — хохотнул Степан.
Носовой платок лежал у него на коленях, как мертвый голубь.
Елена Крюкова