Прижизненный дом
Все эти прения и препирательства на пустом месте (в «толстяках», в литературных еженедельниках, на сайтах и в ЖЖ) настраивают независимого наблюдателя на иронический, даже скорее на анекдотический лад; поневоле вспоминается, скажем, история, поведанная в одной из горестных публикаций Нины Горлановой:
приходит она, писательница, к руководителю областной организации с просьбой об улучшении жилищных условий, а он эдак многозначительно смотрит на неё, да и говорит: «Вот вам негде жить, а мне не с кем!»
Да ведь и впрямь одним не о чем писать, а другим — нечем. У первых отсутствует надлежащий жизненный опыт, у вторых — литературный талант. Но такое справедливо лишь в самом первом приближении, да и то чисто теоретически.
Литература — нечто вроде, прошу прощения, биатлона: одни лучше ходят на лыжах, другие лучше проявляют себя на огневом рубеже, но таких, чтобы только на лыжах или только из положения лёжа, в этом виде спорта всё же не держат.
В литературе таких тоже не держат: если совсем не умеешь писать, но пишешь — ты графоман; если совсем не о чем писать, а всё равно пишешь — ты графоман; ну а дальше, по отсечении обеих крайностей, начинаются уже варианты, подварианты, дроби и сугубо индивидуальные формулы.
Начинаются писатели, начинаются наши литературные биатлонисты. В том числе и плохие писатели; но ведь и плохие биатлонисты бывают тоже!
Важно для начала осознать, что умение писать (врождённое или наработанное, вопрос отдельный) и требующий выражения или самовыражения жизненный опыт (плюс идеология, мировоззрение и всё такое прочее; тоже, кстати говоря, нарабатываемые, пополняемые и видоизменяемые) суть необходимые составляющие творческого процесса, предполагающего хоть сколько-нибудь адекватный творческий результат, тогда как их соотношение в каждом отдельном случае неизбежно варьируется в самом широком диапазоне.
Применительно к конкретному писателю (а порой и применительно к конкретному произведению) можно говорить лишь о доминанте «что» или, соответственно, о доминанте «как»: одни пишут прозой, другие — прозу; оба метода правомерны и равноправны, а равноправие это достигается главным образом потому, что одни пишут скорее прозой, а другие — скорее прозу; никаких «писателей для писателей» и «поэтов для поэтов» не существует в природе; а всё остальное — от лукавого.
А всё остальное в рассматриваемом нами случае — это групповое и поколенческое самоутверждение «новых реалистов», с одной стороны, и просто-напросто нежелание потесниться (или, вернее, подвинуться) ― с другой.
Есть, правда, и третья сторона — любители наводить тень на плетень, с тем чтобы в этой густой тени спрятать собственное творческое ничтожество: мы, мол, не лыжники, мы снайперы!
Знаем мы, какие вы снайперы. Знаем, какие из вас снайперы. Точно такие же, как и лыжники!
Весь этот разговор был бы несколько беспредметен, не читай я сейчас как проклятый книги и рукописи, выдвинутые на соискание премии «Национальный бестселлер».
Именно на нацбестовском поле и развернётся битва между «что» и «как» после короткой, но яростной перестрелки на «Повестях Белкина». И результат её, разумеется, непредсказуем: в Большом жюри на равных сошлись сторонники и противники «нового реализма», есть и колеблющиеся, есть и не определившиеся, есть и тёмные для меня лошадки.
И, естественно, есть сам корпус текстов: как уже широко известных читающей публике, так и дожидающихся (понапрасну или нет, вопрос отдельный) своих пятнадцати минут славы.
В первую очередь меня интересуют, понятно, произведения не столько «молодые», сколько «незнакомые.
Вот роман Михаила Попова «Ларочка» (номинатор Юрий Козлов).
Не без скрипа
Простовато, хотя нельзя сказать, чтобы совсем незатейливо рассказанная история «дочери офицера» — от встречи в девятилетнем возрасте с педофилом до участия на ведущих ролях в несостоявшемся мятеже генерала Рохлина.
История её мужей и любовников: непризнанного провинциального поэта, столичного академического отпрыска-фарцовщика, богомольного сына космонавта, одиозно знаменитого престарелого художника, неожиданно прославившегося в смутное время целителя, преуспевающего директора мясокомбината, университетского вольнодумца, бравого тылового генерала, сластолюбивого профессора, становящегося важной шишкой в Центризбиркоме; на периферии — Руцкой, Зюганов и Проханов, полуоскорбительно переименованный в Порханова (но всё же не в Парханова).
Написана «Ларочка», разумеется, процентов на 90 по методу «что» и читается (особенно во второй половине) с неослабевающим интересом.
А вот 90-процентное «как» — «Горизонтальное положение» Дмитрия Данилова (номинатор Борис Кузьминский).
10 процентов «что» приходятся на подённую роспись трудов и дней некоего стихопишущего сотрудника предположительно «Русской жизни» за период с 15 января 2009 по 15 января 2010.
Посередине повествования журнал закрывают. В поисках пропитания герой обращается к тому промыслу, который в советское время назывался написанием истории завода — только теперь речь идёт о нефтяных вышках.
Служба с приработками, духовные практики и практикумы, чуть ли не ежевечернее участие в поэтических вечерах, где все читают «прекрасные стихотворения», игра в футбол на сайте, поиски новой работы, осенняя поездка в Америку с ежевечерними поэтическими посиделками, на которых все читают «прекрасные стихотворения», — всё это входит в пресловутые 10 процентов.
А что же остальные 90? На остальные 90 (проходящие, напоминаю, по ведомству «как») герой еженощно принимает титульное горизонтальное положение и стилистически подражает замечательному владимирскому писателю Анатолию Гаврилову. К чести Данилова, имя Гаврилова всплывает буквально на первых страницах — всплывает как бы невзначай, но sapienti sat.
А вот «новый реализм» от далеко не самого известного (а может, и самозваного) представителя: «Границы первого уровня» Евгения Алехина (номинатор Дмитрий Трунченков).
Толком не долечив доморощенный триппер, юный провинциал становится финалистом литературной премии «Дебют», сходится на семинаре в Липках с победительницей поэтического конкурса всё той же премии (имя и первая буква фамилии счастливой избранницы приводятся с неуместной скрупулёзностью) и в дальнейшем бурно мечется между нею и двумя-тремя незабываемыми подругами провинциальной юности, безуспешно подхалтуривает репортёром на съёмках «Дома-2» и совершает много другого разумного, доброго и вечного…
Чистое «что», да и написано неплохо: не Лимонов, понятно, даже не Шаргунов, но явно в ту же степь.
Отдельно отмечу, что Липки и премия «Дебют» теперь встречаются в каждой третьей рукописи (и почему-то целители), а или целители, или «Дебют» — так и вовсе в каждой второй.
У Ольги Новиковой в романе «Гуру и зомби» (двойная номинация Павла Басинского и Татьяны Набатниковой) дело вертится опять-таки вокруг целителя, а юных писателей и писательниц заменяют (что, в общем-то, объяснимо) бальзаковских лет художницы с взрослыми сыновьями.
Целитель, как старик Щупалов у стилистического затейника (великого мастера «как») Ремизова, врачует в основном х-ем. Но и словом тоже. И х-й этого гуру (пополам со словом) превращает и мужчин, и женщин в зомби. А та зомби, которой х-я не достаётся, становится серийной убийцей.
Редактировать Новикову не надо, она сама известный редактор, поэтому художник, пишущий исключительно акварели, именуется в романе «акваРЕЛистом», но пишет автор это слово как «акваЛЕРист», видимо, по аналогии с «кавалеристом». На вопрос «что» или «как», отвечу: каково «что», таково и «как»; биатлон у Ольги Новиковой вполне сбалансированный.
Сбалансировано, хотя и на принципиально ином уровне, «Прощание со Стамбулом» Владимира Лорченкова (самовыдвижение).
Это сильно и стильно написанный любовно-криминальный роман в духе «Американской мечты» Нормана Мейлера (руку которого я, переводчик Мейлера, опознаю безошибочно), на которого, в свою очередь, повлиял Фолкнер.
Молодой журналист, искренне полагающий себя тёртым калачом, встречает женщину своей мечты — и в конце концов теряет её…
Сила Лорченкова заключается, помимо чисто стилистического блеска, в том, что он, подобно Мейлеру, скользит по опасной грани психологического (и не только) эксгибиционизма, и вместе с тем у него, как у Фолкнера, есть своя Йокнапатофа.
Стамбул Стамбулом, но дело-то происходит в Молдавии, неподалёку от родового гнездовья Дракулы, чем несколько искупается всё же чересчур перекрученная криминальная история, а главное, недостаточно подготовленная расставленными в основным тексте вешками парадоксальная развязка.
Поскольку на Лорченкова (как и на автора «Радостной мужской стали» Ирину Дудину) уже обрушились обвинения в связи с самовыдвижением на премию — самовыдвижением, которое регламент премии допускает, хотя, понятно, и не приветствует, — возьму на себя смелость отметить: побольше бы таких самовыдвижений, и, глядишь, надобность в сторонних номинаторах отпадёт сама собой!
В спорах вокруг «нового реализма» принимают участие критики, прозаики и редакторы (издательские и журнальные). Мнение издателей особенно важно, ведь именно им, а не «влиятельным подхалимам», суждено, хотя бы на первом этапе, определять, «кому быть живым и хвалимым», а «кто должен быть мёртв и хулим».
Кстати, и «Горизонтальное положение», и «Границы первого уровня», и «Радостная мужская сталь» — свободные рукописи, тогда как «Ларочка» напечатана с продолжением (аж в 2006 году) далеко не в самом заметном журнале «Наше поколение».
То есть и у конкретного «что», и у конкретного «как» пока получается как-то никак — вот вам и вся высосанная из пальца дискуссия.
Величайшие литературные открытия были сделаны в первой трети ХХ века (пресловутая триада Кафка ― Джойс ― Пруст), после чего под литературной луной, строго говоря, не произошло ничего нового: каждое прозаическое произведение представляет собой комбинацию «что» (иначе говоря, беллетризма) с «как» (иначе говоря, модернизма) в той или иной пропорции.
И внимание в каждом конкретном случае нужно обращать не на то или иное соотношение, а на талант, отсутствие которого — прав Остап Бендер — не отменишь никакой шахматной теорией.
Да и литературными псевдодискуссиями, кстати говоря, тоже.